Стельман (инженер – судостроитель)

Проходя по территории лагеря, я обратил внимание на зэка, склонившегося всем корпусом в помойную яму. Что-то знакомое увиделось мне в той фигуре. Подойдя ближе и внимательно приглядевшись, я узнал сидевшего со мной в камере Кировской тюрьмы инженера судостроителя Стельмана, человека с высшим образованием, занимавшего видный пост в одной из судостроительных верфей на Черном море.

Я его окликнул. В первый момент он меня не узнал. В тюрьме на мне был синий костюм, рубашка, галстук. Здесь же пред ним предстал заросший зэк в рваных ватных штанах, потертом бушлате, на голове которого вместо шляпы красовалась старая армейская ушанка. Я назвал свою фамилию. И когда он поднял голову, я испугался его страшного вида. Передо мной стоял типичный доходяга, как их в лагере называют «фитиль», высохший от голода человек, худой, как щепка, с ввалившимися глазами, мутным и бессмысленным взглядом, выражавшим полное безразличие.

– Вторую неделю не работаю, как отказчик, получаю штрафной паек, – лицо Стельмана исказилось горькой гримасой, – сидел в холодном карцере. Вчера «кум» грозил новым сроком, потребовал, чтобы я выходил на работы, а у меня нет сил и желания. Зачем мучаться, расходовать последние силы, все равно путь один. Он рукой показал в сторону леса возле пустоши, где хоронят заключенных.
– Не можете себе представить, как хочется, есть, готов сгрызть вот эту палку, да нельзя – с ее помощью достаю хоть что-нибудь…

Вечером позвал Стельмана в наш барак и отдел ему свою баланду. Поделились с ним и работяги. Приходил он к нам еще два раза и, вдруг, исчез. Рассказывали, как нарядчик, увидав, что Стельман грызет крысу, отправил его снова в карцер. А дальше произошло то, что и должно было произойти с завсегдатаями карцера. Стельмана на носилках вынесли из карцера в стационар, где он навсегда закрыл глаза..

Тырванд

Обходя бараки и встречая знакомых, наткнулся на сидевшего около печки генерала Тырванда. Он был занят заготовкой щепы для освещения. Ничего не осталось от когда-то бравого кадрового офицера. Ему, казалось, не мешала даже раненная нога. Он всегда был подтянут, следил за своей внешностью, в тюрьме старался выглядеть лучше всех, постоянно переодевался, благо имел большой выбор белья и одежды. Теперь же он настолько опустился, что не верилось, что еще совсем недавно это был молодцеватый, с маленькими усиками, офицер генерального штаба. Он сгорбился, осунулся, похудел. Я пришел в ужас, увидев, во что он одет.


Он, словно ища ответ на мои вопросы, внимательно оглядел свою рваную одежду на плечах, неимоверно большие резиновые чеботы на ногах, внимательно посмотрел на меня, на двух незнакомых мне заключенных, сидевших у печки, и, наклонившись ко мне, тихо произнес:

– Начисто обокрали! Все, до последнего носового платка!.. До сих пор не могу себе простить, как я, старый олух, поверил ворюгам, которых здесь больше, чем политических, что они не тронут мои вещи. Казалось бы, чего проще – снес бы все вещи в камеру хранения, так нет же, решил держать при себе. И вот наказан по заслугам.

– Вы пытались узнать, кто украл, заявили о случившемся руководству лагеря?
– Тут действовала группа опытных воров из нашего барака. Посторонние этого сделать не могли. За мной, за каждым моим шагом следили. И когда я со своим напарником ушел на кухню за кипятком, произошла первая кража: унесли большую часть белья и верхней одежды. Через неделю, ночью, когда я вышел по нужде, украли все остальное. Вы спрашиваете, заявил ли я о краже? Конечно, заявил, сразу же, без промедления: начальнику подкомандировки, «куму», старшему нарядчику. Внимательно выслушали, спросили, кого я подозреваю, поинтересовались, что это были за вещи, заставили составить список и на этом все кончилось. Лагерные старожилы уверяют, что найти краденное так же сложно, как и освободиться из лагеря. Ворованные вещи моментально через вохру переправляют за проволоку и продают вольнонаемному составу. Это явление в лагере обычное.

Таблички на кладбище заключенных Вятлага на Марьиной горке п. Полевой-2

Тырванд горестно вздохнул и отрешенно продолжил щепать лучины.

Шоттер (врач)

Прошло пять дней моего больничного пребывания в зоне. Шоттер категорически отказывался продлить бюллетень, мотивируя это тем, что нога поправилась, работать в лесу я смогу, а на перевязку буду приходить после возвращения с работы.

И все же судьбе было угодно временно освободить меня от походов в лес.
Незадолго до отбоя в барак пришел нарядчик Миша:

– Есть среди вас санитары? Нужны двое для работы в стационаре.
Никто не откликнулся. Нарядчик, повысив голос, спросил вторично.

– Я могу стать санитаром, – отозвался я, слезая с верхних нар.
– Подойди ближе, – скомандовал Миша.

Неторопливо, потому что больная нога давала себя еще знать, приблизился к печке, у которой сидел дневальный, державший горевшую лучину и осветившей ею меня.

– В больнице работал? – спросил нарядчик.

– В больнице не работал, но состоял в пожарно-санитарном обществе. В мои обязанности входило выезжать на пожары и оказывать первую медицинскую помощь пострадавшим.

– Перевязки делать умеешь?

– Частенько приходилось.

Записав мою фамилию, нарядчик велел на следующее утро после развода явиться в распоряжение врача Шоттера. Вторым санитаром нарядчик назначил эстонца Куузика, работавшего в такой же должности в больнице Зеевальда в Таллинне.
Шоттер немало удивился моему приходу. Еще бы, только накануне он потребовал, чтобы я вышел на общие работы, а тут Миша рекомендует принять меня санитаром.

Шоттер нас проинструктировал. Инструктаж получился кратким, деловым. С утра я должен быть на месте, принести из хлеборезки хлеб, с кухни кипяток и кашу, в обеденную пору – баланду и кашу, вечером – ужин. Когда занят повар, становиться на раздачу пищи.
В круг обязанностей санитаров входили и менее приятные занятия. Первым занятием санитаров было вынести утром парашу из стационара, помыть ее, пересыпать хлоркой. Зате

м проверить наличие умерших за ночь, каждому покойнику привязать к правой ноге деревянную бирку, на которой написать номер его дела, снести труп в небольшой сарайчик возле вахты. Откуда, по мере их накопления, приезжавшая из-за зоны лошадь с огромным ящиком, вывозила трупы на кладбище. Пусть не думает читатель, что это кладбище хоть в какой-то мере напоминало даже самый простой, убогий деревенский погост. Хоронили на ничем не огороженном пустыре, без гроба, в могилу глубиной полтора-два метра, которую копали специально выделенные для этого заключенные, провожать покойных и присутствовать на их погребении категорически запрещалось, невзирая на самое близкое родство. Помню, умер эстонец, у которого на подкомандировке тоже в заключении находился родной брат. Он умолял начальника и оперуполномоченного разрешить похоронить своего брата, – никакие просьбы не помогли. По режимным соображениям его не могли выпустить из зоны, хотя расстояние до места погребения было не более двухсот метров.

Засыпав могилу, над ней устанавливают деревянный колышек с нацарапанным химическим карандашом цифрами номера покойного заключенного. Через полгода, а то и раньше, надпись от дождя и снега начисто стиралась, а еще через какое-то время колышек падал и исчезал всякий след места захоронения.
После войны родственники заключенных из Эстонии наводили справки о своих родственниках, пропавших без вести, в том числе и о тех, кто умер от голода, холода и эпидемий в Вятлаге. Ответы поступали очень краткие и лаконичные: гражданин такой-то умер в таком-то году. Ни причины, ни даты смерти, ни места погребения.

Итак, я работаю в стационаре санитаром. Барак стационара мало, чем отличался от того, в котором жил я, правда, чуточку почище. Те же сплошные двухъярусные нары, две круглых печки-времянки, с протянутыми через все помещение железными трубами- рукавами.

При входе в стационар бьет в нос острый запах человеческих испражнений и лекарств. Кроме того, пахло сыростью, прогорклой кашей, сушившимися портянками и валенками.

Каких только здесь не было больных, лежащих длинными рядами со своими мешками, в которых хранилась одежда, белье и другие вещи. Верхняя одежда использовалась в качестве подстилки. Большинство под тонкими казенными одеялами мерзло, поэтому накрывались своими пальто и бушлатами.

Я увидел оскелеченных от голода дистрофиков, которые прозрачными от худобы руками осторожно отправляли в рот крохотные кусочки хлеба, смакуя их словно вкусное пирожное. С обнаженными ногами, покрытыми кровоточащими язвами, лежали ряды цинготников. Стонали в сильном жару больные с острым воспалением легких. Страшно было смотреть на обессиливших от кровавого поноса кандидатов в завтрашнее небытие…

Медикаментов не хватало. Шоттер ежедневно докладывал начальнику подкомандировки о катастрофическом положении больных из-за отсутствия лекарств. Ничего не помогало, лекарств не было, люди в мучениях умирали.
Я сам воочию наблюдал, какова была смертность в лагере. Каждое утро мы с Куузиком выносили из стационара 10-12 трупов. В течение дня умирало еще 6-8 человек, так что в общей сложности ежедневно количество больных в стационаре сокращалось человек на двадцать. Им на смену сразу же поступали новые больные, так что стационар никогда не пустовал. Выздоравливали буквально единицы.

После завтрака Шоттер совершал обход больных. В обязанности санитаров входило следовать за ним, выполняя все его указания: поднимать больного, водить на парашу, подавать воду, лекарства и так далее.

Продолжение следует

Прочитать книгу в Интернете можно по адресу:
http://istina.russian-albion.com/ru/chto-est-istina–003-dekabr-2005-g/istoriya-4

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.