Во внутренней тюрьме
(часть 3)

 

Четвертая ночь во внутренней тюрьме прошла для меня без сна. Вызывали к следователю.

Как только надзиратель вышел из кабинета, не ожидая приглашения сесть, я сразу обратился к Шаховскому с вопросом, почему переведен в режимную тюрьму:
– Неужели я столь большой политический преступник, что возникла необходимость перевести меня из Батарейной на Пагари, в тюрьму, о которой у заключенных сложилось убеждение, что она самая строгая и суровая тюрьма в Эстонии?


Шаховской посмотрел на меня внимательно, как на малое дитя, и иронически усмехнулся. Он не спешил с ответом. Пригласил сесть на одиноко стоявший посреди кабинета стул. Допил лимонад, закурил и не торопясь, спокойно ответил:
– Гражданин Рацевич! Я вас пригласил не на вечер вопросов и ответов. Здесь вопросы задаю я, а вы обязаны отвечать и по возможности, как можно ближе к истине. И откуда вы взяли, что находитесь, как говорите, в самой строгой и суровой тюрьме Эстонии? Ничего подобного. Она такая же, как все другие, с одинаковым режимом и порядками, существующими во всех тюрьмах Советского Союза. У меня несколько подследственных. Все они сидят здесь, на Пагари. Не стану же я ради вас одного ездить на Батарейную. Гораздо удобнее держать вас здесь. И больше подобных вопросов прошу не задавать. Понятно?
Я постарался поверить этому объяснению и стал ждать вопросов по существу дела. Шаховской долго перелистывал папку, ставшую довольно пухлой, перечитал записанные десять дней назад мои показания и вдруг неожиданно громко спросил:

– Значит, вы несколько лет подряд состояли в монархической организации «Святогор», занимавшейся антисоветской деятельностью?

Вопрос был поставлен остро, бескомпромиссно. От меня требовалось вооружиться спокойствием и терпением, что при моем характере было не просто. Я внушил себе: при разговоре со следователем быть рассудительным, последовательным, ни в коем случае не горячиться, аргументировать не чувствами, а доказательствами, примерами, фактами, событиями из жизни общества.

– Вы и начальник Нарвского НКВД Шкуренков задали почти одинаковый вопрос о моей принадлежности к якобы монархической организации «Святогор», причем очень категорично и настойчиво, так, что у меня сложилось впечатление, будто Советская власть только так и смотрит на организацию, основателем и учредителем которой являюсь я. Былинный богатырь «Святогор», чьим именем мы назвали нашу молодежную русскую организацию, крепко встал на ноги в 1927 году и уверенно пошагал в десятилетие интересной, насыщенной разнообразием форм работы жизни русской молодежи. Прежде всего, скажу, что это была за молодежь. Преимущественно со средним образованием, для которой двери высших учебных заведений были закрыты из-за отсутствия средств или незнания языка. Молодежь работала на физически тяжелых работах на нарвских фабриках, на лесопильном заводе, торфяных разработках, на сплавных работах и так далее. Белоручек среди нас не было. Мозолистыми руками добывался трудовой хлеб.

Основательная зарядка знаний, полученная на школьной скамье, требовала их углубления. Молодежь тянулась к самообразованию, охотно шла в кружки, занималась изучением русской литературы, истории. Её тянуло к искусству, музыке, с азартом занималась спортом и т. д. Политическая работа, в вашем понимании, нас не интересовала. Для нас самым важным было сохранить свою национальную самобытность, язык, культуру, быт. Мы тянулись к современной литературе, запоем зачитывались ею. Устраивали диспуты, увлекались поэзией, музыкой, искусством, в том числе и советской прозой и поэзией, советским искусством. Вот такими мы были монархистами!.. А местная нарвская газета «Старый нарвский листок» в 1930 году, не помню номера, разразилась по нашему поводу статьей, в которой нас обвиняли в чрезмерном левом уклонизме за то, что мы чрезмерно увлеклись советской литературой, якобы насыщенной «отвратительной большевистской пропагандой и агитацией». Не считаете ли вы, гражданин следователь, что рассказанное мною – достаточное доказательство в пользу «Святогора» и нет оснований говорить, будто это организация монархическая и занималась антисоветской деятельностью?..

Мой вопрос вместе с клубами дыма курившего Шаховского повис в воздухе. Следователь молчал, ничего не отвечая. Да и что он мог мне сказать? Сделал вид, будто ищет в моем деле доказательства вины, усиленно листал протокол первого допроса, что-то искал в других документах и, вдруг, извлек знакомую мне книжицу-брошюру, которую у меня изъяли во время обыска в Нарве, с описанием существовавших в дореволюционной России политических партий. На лице Шаховского появилась торжествующая улыбка. По-видимому, книжка в его руках являлась явным доказательством моей вины.

– Когда вы, Рацевич, стали анархистом?

– Не понимаю вашего вопроса.

– Да?.. Не прикидываетесь наивным ребенком!.. Это ваша книга? Её изъяли при обыске…

– Книга не моя, библиотечная. Обратите внимание на библиотечный штамп… И почему, если я её и читаю, то обязательно должен быть анархистом, социалистом или каким-нибудь там эсером?

– Если бы вы не были анархистом, то едва ли эта книга красовалась на вашем письменном столе… Не пытайтесь отрицать! Лучше сознайтесь, к какой политической группировке вы принадлежали!..

Я рассмеялся. Моё поведение явно перестало нравиться следователю. Нервничая, он вдруг повысил голос:

– Мне не до шуток! Потрудитесь отвечать на заданный вопрос, – в какой политической партии состояли?

– Сперва вы уверяли меня, что я монархист, теперь, на основании этой книжки, назвали меня анархистом. Не знаю, кем ещё назовете, какой политический ярлык еще приклеите. Есть хорошая русская поговорка: «Хоть горшком назови, только в печь не сажай!». Не знаю, как вас убедить и какие доводы еще привести – никогда ни в какой партии я не состоял и не стремился вступать. До вступления на должность инструктора по внешкольному образованию в 1929 году, будучи сам молодым, жил только интересами молодежи, увлекался всеми видами внешкольной деятельности, выступал на сцене, руководил молодежными постановками, организовывал литературные вечера. Политика меня никогда не интересовала. Да и некогда было этим заниматься, свободного времени не хватало. «Святогор» поглощал все вечера. Собирались на занятия к шести вечера, расходилась заполночь.

Шаховской поостыл и начал задавать вопросы, касающиеся моей театральной работы. Его интересовал репертуар, характер постановок, их политический уклон. Ему не верилось, что спектакли носили исключительно воспитательный характер.
– Неужели в продолжение одиннадцати лет инструкторской работы в Причудье и Принаровье вы поставили, как уверяете, около 300 пьес Островского?

Представляю, до чего надоело населению смотреть один и тот же спектакль «Как закалялась сталь»…

В первый момент я даже растерялся, не зная, что ответить. Так вот каков уровень культуры следователя НКВД, имеющего звание старшего лейтенанта, который не способен отличить русского классика Александра Николаевича Островского от современного советского писателя Николая Островского.

– Мы говорим о разных писателях, – не смог умолчать я. – Русская деревня преклоняется перед драматургом Островским. Автор романа «Как закалялась сталь» ничего общего не имеет с драматургом, разве что только одинаковую фамилию…

Шаховской густо покраснел и не смог скрыть своего смущения. Быстро что-то записав в протокольный лист, он даже не предложил мне его подписать, сказав, что ему сейчас некогда, в следующий раз, мол, подпишусь, и вызвал надзирателя.

Прошла неделя. Шаховской словно забыл про меня. На допрос не вызывал. На досуге я стал анализировать своё положение, серьезно задумался над вопросом, в чем в сущности меня обвиняют. Официально до сих пор обвинение мне не было предъявлено. Не считать же серьезным пустую болтовню о монархическом «Святогоре». А дальше что? Решил своими думами и сомнениями поделиться с профессором Тыниссоном.

– Дорогой господин Рацевич, – чуть слышно заговорил больной, лежа на своей койке,- все идет по плану, своим чередом, ничему не удивляйтесь… Хоть вы и уверены в своей невиновности, вас все равно сделают политическим преступником. В ход пойдут лжесвидетельства, угрозы, шантаж, применят физическое воздействие, заставят сознаться и подписать показания, что вы работали на иностранную разведку. Судить вас не будут, для этого нет основания. Расправятся методом, применяемым в советской юриспруденции: на основании обвинительного материала следователя, скрепленного подписью прокурора, решать будет так называемая «тройка», действующая при особом совещании в НКВД в Москве. Приговор только обвинительный, оправдания не ждите. Получите небольшую бумажку с уведомлением, что вы осуждены на такой-то срок Особым совещанием. Место отбывания срока – Исправительно трудовой лагерь.

Потребуют расписаться. Были случаи, когда подписываться отказывались. Чекистов это не смущало. Вызывали двоих, тоже заключенных, которые расписывались как свидетели. А дальше бесконечные, мучительные этапы по российским тюрьмам и сибирским лагерям, в которых закончится наш бренный путь на этой грешной земле…

Впоследствии я часто вспоминал пророческие слова мудрого профессора. Как он говорил, так и случилось. Самое страшное, что не только со мной, но и со многими миллионами неповинных людей, «планово» якобы виновными в антисоветской деятельности, не увидевшими суда, заглазно осужденными и бесславно сгинувшими в сибирской тайге.

Что толку от того, что после разоблачения культа личности Сталина многие жертвы террора были посмертно реабилитированы. Жизнь их оборвалась, семьи навсегда потеряли отцов и матерей, сынов и дочерей, братьев и сестер. А сколько потеряно талантов, не сделавших своих открытий, не написавших гениальных художественных произведений, не обогативших мир …

Продолжение следует

Прочитать книгу в Интернете можно по адресу:
http://istina.russian-albion.com/ru/chto-est-istina–003-dekabr-2005-g/istoriya-4 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.