Нарва уже давно пребывает в своеобразном подвешенном состоянии: по официальным данным население города составляет всего 51 тысячу человек, а реальное число жителей наверняка уже «пробило» отметку в 50 тысяч. Молодёжь в большинстве своем уезжает сразу по окончании школы, и большинство из молодых не возвращается.
Это не трагедия одного поколения — это продолжительный процесс, который ощущается в мелочах. Знакомые лица исчезают с улиц. Каждая семья знает кого-то, кто уже давно живёт где-то в Европе или на другом континенте, и у каждого есть объяснение, почему уехал он сам или почему уехал его сосед. И всё же, когда слушаешь людей, которые сменили место жительства, понимаешь: дело не только в экономике.
В этом материале — три истории. Они не похожи друг на друга и не складываются в единую картину эмиграции. Но каждую из них можно прочесть как отражение того, чего в Нарве сейчас не хватает: ощущения, что впереди есть перспективы для роста, новый опыт, эксперимент или риск. Это истории людей, которые выросли в Нарве, но оказались в Исландии, Узбекистане и Восточном Иерусалиме — и каждый раз за этим стояли и случайность, и выбор.
Роман: Пустыня, в которой строится быстрее, чем мы в Европе успеваем обсуждать новые проекты
Наш герой – инженер-технолог, который несколько лет назад уехал работать в Узбекистан. Он рассказывает о том, как оказался в стране, почему согласился на предложение, которое изначально звучало почти невероятно, и как развивалась его профессиональная траектория от экологических проектов до нефтехимии и работы в узбекской пустыне.
После окончания Тартуского университета Роман стал трудиться в Narva Vesi, а потом ушёл на Нарвские электростанции, но первые рабочие годы прошли скучно. «Работа оказалась невероятно монотонной: документы, отчёты, оценки, рапорты. Хотя работал я и в Narva Vesi, и в Ida Vesi – участвовал в проектах по реновации станций, финансируемых Евросоюзом», – рассказывает Роман.
В 2011 году ему посчастливилось отправиться на учёбу в Британию – всё оплачивала Eesti Energia.
И главное – скорость. В Эстонии такой проект можно делать 10–12 лет. В Узбекистане – два года.
«В конце 2010 года, сидя на сайте Eesti Energia, я увидел внутренний конкурс: инженеров отправляли учиться нефтепереработке в Англию – в Манчестерский и Суррейский университеты. Я подал документы, меня взяли. Мы почти год работали в голландском офисе над проектом нефтеперерабатывающего завода – это был мой первый крупный проект, и он был действительно интересным. Тогда у нас была идея энергонезависимости Эстонии: ветряки, солнечные панели, даже атомная станция обсуждалась. НПЗ был частью этой амбиции – возможность производить собственный дизель из сланцевого масла», – объясняет Роман.
Так или иначе, не всем амбициям Эстонии суждено было сбыться, и постепенно сланцевая энергетика оказалась ненужной и была признана слишком «грязной». Пришло время двигаться дальше.
«Очень хорошо помню дату – 22 августа 2023 года. Мне переслали письмо от человека по имени Бахром. Имя знакомое – понятно, что Узбекистан. Они интересовались технологиями. Я уже работал в Кивиыли на тот момент и мог помочь им с пробами сланца: провести через реактор 1000–2000 тонн, получить пробную партию масла. За эти месяцы со мной успели начать переговоры: «Приходите в проект», – говорят. От первого письма до моего вылета самолетом в Узбекистан прошло примерно полгода: с 22 августа до 28 января».
Ташкент – как южный Питер
«Мы около года работали в Ташкенте. И он оказался каким-то знакомым – как старый южный Питер. Много фундаментального советского строительства. Ташкент поразил тем, что здесь очень много молодых лиц. В Эстонии куда ни придёшь – вокруг люди старше тебя. А в Ташкенте почти все моложе. Мне было тогда 38–39», – говорит Роман.
«Ещё удивило обращение «брат». В аэропорту я услышал: «Брат, подожди следующего, на этот автобус не садись». У нас это может быть панибратство, а там – нормальное уважительное обращение. На работе так говорят и директору, и младшему сотруднику.
Завод – за два года
Масштаб индустрии в Узбекистане огромный. У них есть нефть, газ, уран, солнце, ветер. Но нефть и газ заканчиваются. Сланца – много. И они всерьёз смотрят в сторону ожижения сланцев: производства жидкого топлива из камня.
Когда-то Узбекистан производил 8 млн тонн нефти, сейчас – около двух. Нужна всё та же энергетическая независимость. Поэтому они решили строить сразу несколько заводов. Не пять одновременно, но один уже стоит – шахту заложили, инфраструктуру подняли.
«И главное – скорость. В Эстонии такой проект можно делать 10–12 лет. В Узбекистане – два года. Они начали параллельно с тем, как меня только начали заманивать на работу – летом 2023 года. Сейчас осень 2025-го – завод стоит в пустыне полностью построенный. Совсем скоро уже будем резать ленточки и нажимать главную кнопку запуска», – подытоживает Роман.
Валерия: «Исландия – деревня, дорогая и легендарная»
Валерия живёт в Исландии уже шесть лет. Она рассказывает о том, какая это страна на самом деле, что там думают о приезжих, почему еда «просто для того, чтобы поесть» и в чём состоит едва заметный, но растущий запрос к мигрантам – «пожалуйста, учите исландский».
С одной стороны, это, безусловно, задворки Европы. У них нет многих европейских брендов, магазинов, никаких макдональдсов. Они не являются частью Евросоюза, и это сразу чувствуется. Исландия не хочет отдавать своё – ни рыбу, ни мясо – и не хочет импортировать чужое. Поэтому там нет привычного нам разнообразия еды и шоппинга.
Почти сразу после её приезда началась пандемия COVID, но Исландия пережила её мягче, чем Европа: «То закрывали всё на свете, то обратно открывали. Если у тебя нет привычки ходить по барам и часто социализироваться, то локдаун почти не замечается – там и так на улицах пусто».
Бургеры, тухлая акула и вулканы
Еда в Исландии – отдельный разговор. «Это очень упрощённая западноевропейская кухня. Либо бургер, либо пицца, паста, fish & chips», – говорит Валерия.
Традиционная «тухлая акула» – больше туристическая декорация, чем реальная еда. «В северных странах еда почти всегда простая. Здесь не про гастрономию, тут надо не замерзнуть».
Настоящая специфика – климат и вулканы. За годы, что она там живёт, Валерия успела увидеть несколько извержений: «Лава уничтожала домики, иногда у людей просто не было отопления – трубы разрушило. Но люди, кажется, вообще не реагируют. Для них это привычно».
«Нужны люди – но язык становится важнее»
Исландии нужны рабочие руки: развивается туризм, строятся новые маршруты, растут новые направления. Но за шесть лет Валерия заметила, что отношение меняется: «Появились претензии к тому, что ты не говоришь по-исландски. Язык сложный, на датский и норвежский похож, но нам от этого не легче. Можно выучить испанский после английского – это просто. А тут – нет никакой базы. Я знаю какие-то слова, но на полноценный разговор меня не хватит».
Это язык, который требует погружения. Но если ты работаешь в международной среде, погружаться некуда. Тем не менее давление стало заметнее – в школах, в медицине, в сервисе: «Они начинают мягко спрашивать: ну а что с языком? Это не злоба – просто ощущение, что ты у них в гостях уже слишком долго».
Катя: долгий путь до Иерусалима
Катя успела поработать в разных странах Европы, жила в Ирландии, Польше, Франции, Англии и ЮАР. На Ближний Восток её привёл проект FemLens – международная гуманитарная инициатива, направленная на работу с уязвимыми категориями населения, в частности – женщинами.
Но именно после свадьбы начались настоящие трудности. «Они не могут мне отказать. Но могут мне не отвечать», – так она описывает отношения с местными государственными структурами. Её муж – палестинец, родившийся в Иерусалиме, человек без гражданства, но с видом на жительство. Они официально расписались в местном суде, у неё есть право жить с ним. Но за год ей так и не выдали ни визы, ни вида на жительство. Каждый раз Екатерина приносит документы, заполняет формы, ждёт ответа – и его просто нет.
В очередной визит в «присутственное место» она услышала от сотрудника, что последние шесть месяцев она считается нелегалом. Её при этом никто не задержал и не депортировал – просто озвучили это как факт.
Выручает то, что Катя может продолжать проектную работу удаленно: «За прошлый год у меня было больше десятка командировок, но теперь я застряла здесь и работаю по видеосвязи. Раньше я занималась обучением волонтёров и специалистов сама, теперь же люди на местах в разных государствах учатся работать сами, а я вынужденно отдыхаю от бесконечных перелетов».
Иногда стены в ее доме трясутся: до Газы, которую иногда бомбят неделями, всего 70 километров. «Даже мой ленивый пес начинает лаять. Иногда я думаю, что могла бы уехать отсюда до лучших времен, но потом понимаю, что так делать нельзя. Нельзя сделать вид, что этого всего со мной будто и не произошло».
Тем, кто уехал, редко дается это легко. Но когда слушаешь Романа, Валерию и Катю, начинаешь чувствовать в их словах то, чего в Нарве не хватает всё сильнее: ощущения, что жизнь не стоит на месте.
У них есть вызовы, риски, неопределенность и рост. У них есть то, что когда-то было частью Нарвы, города, который строил заводы и принимал тысячи новых людей.
А мы — остаёмся с их историями. Они — подтверждение того, что Нарва может быть другой. Или могла бы быть.
1 комментарий
Слава России!