Весной Художественная галерея закрылась на ремонт и 1 октября вновь распахнула свои двери. Активная фаза работ заняла три–четыре месяца, но весь цикл — от упаковки фондов до последней регулировки света — растянулся почти на полгода.
Важно, что обновление не стало поводом «урезать» содержание: «Мы опасались, что придется чем-то пожертвовать, но все выставки восстановили», — подчеркивает Рауд. Одновременно музей решил давний вопрос удобств: старые санузлы уступили место современным, появился просторный инва-туалет, а также возможность комфортно побывать в галерее с грудным ребёнком, переоборудован холл — меньше гардероб, больше пространства для магазина и камерных мероприятий. «Начинаем использовать помещение более эффективно», — замечает Анне.
«Уголок парка»: разговор предметов и живописи
Свежая экспозиция с мягким, почти литературным названием — «Уголок парка. Долгожданная встреча» — станет для многих той самой «точкой сборки», где частные истории музейных вещей срастаются с памятью о городе. Здесь показаны предметы, пришедшие в Нарву до Второй мировой и в военные годы: историческое ядро коллекции, сосредоточенное и на «желтой» стене (период независимости), и на «синих» стенах (от середины XVIII до начала XX века). Среди «жемчужин» — работы Ивана Айвазовского и Ивана Шишкина, живопись нарвитян Александра Нормака и Ардо Сивади; часть экспонатов вообще десятилетиями не показывалась публике. Всего — более 160 предметов.
Но выставка не сводится к ряду знаменитых имён. «Мне ближе предметы быта: они говорят о жизни не меньше картин», — улыбается Рауд и показывает бисквитный фарфор Гарднера — матовый, “несценический”, но какой выразительный в руке… Рядом — итальянские микромозаики, инкрустации из полудрагоценных камней, резные раковины. В «восточной» витрине — вещи, заставляющие надолго остановиться: крошечные китайские туфельки для «лотосной ножки», где страшная история болезненной красоты соседствует с филигранностью формы. А на другом постаменте посетителей ждет загадка: керамический «котик», который оказывается не вазой, а подголовником. «У многих артефактов здесь есть скрытая функция. Они хитрые», — говорит Анне, предлагая всмотреться повнимательнее и попытаться угадать назначение декоративного, вроде бы, предмета.
Ремонт не стал «видимой сенсацией» — стены и залы остались теми же, — но именно эта «невидимость» делает его ценным.
«Комната икон»: утрата и возвращение
История икон в Нарвском музее драматична. Довоенная коллекция, по сути, была утрачена в послевоенные годы как «не представляющая ценности» — и лишь по счастливым обстоятельствам часть святынь вернулась. Сегодня в фондах около четырехсот икон; на выставке — семьдесят семь, меньше пятой части. «Здесь рядом стоят высокохудожественные образцы и самые простые вещи, написанные вдали от крупных центров ремесла, — и как иконы они ничем не отличаются по ценности», — поясняет Рауд. Существенная доля поступлений — таможенный конфискат, перехваченный при попытке незаконного вывоза; есть иконы, эвакуированные из Нарвы в Раквере во время войны, и спасенные в годы советской власти. Концепцию раздела музей выстраивал при участии Ореста и Андрея Кормашовых: первый — один из лучших знатоков икон в Эстонии, второй — графический дизайнер; вместе они создали ясную, ровную логику показа.
«Жизнь или карма?» и макет города
Постоянная экспозиция «Жизнь или карма? Нарвские истории» рассказывает историю города через произведения искусства — от «лица власти» с портретами XVIII века до «эха войны», где цвет живописи, как ни странно, передает утрату Старой Нарвы острее чёрно-белых фотографий. «Процентов семьдесят довоенной Нарвы было теоретически восстанавливаемо», — напоминает Анне, показывая на снимки разрушенных кварталов и на графику, где модернизация и индустриальные ритмы вдруг вступают в диалог с замком на фоне. В ящиках под стеклом — акварели, эстампы, узоры кренгольмских тканей — то, что иначе легко ускользает от взгляда.
Отдельный зал притягивает людей независимо от возраста: макет Старой Нарвы, созданный Фёдором Шанцыным, весной 2023-го переехал в галерею и с тех пор успел стать ее сердцем. Здесь легко почувствовать масштаб утраченного города, понять его топографию, увидеть, где именно стояли храмы, ограды которых частично сохранились и сегодня. Команда, к слову, планирует доработать систему флажков и разметки — чтобы подписи были читаемы издалека.
«Долгие среды»: как прийти правильно
Музей возвращает формат «долгих сред»: по средам галерея работает дольше обычного, до 19:00, а в 17:30 стартуют часовые экскурсии в рамках серии «Художественная среда». Осенью они пойдут чередой через все четыре выставки — от «Жизни или кармы?» к «Уголку парка», от макета к «Комнате икон», — так, чтобы за октябрь и ноябрь посетитель успел увидеть каждую. «Можно попасть на ту же экспозицию к другому гиду и услышать другую историю», — предлагает Рауд; действительно, сотрудники говорят о любимых темах по-разному: кто уходит в живопись, кто — в предметные детали, кто — в городскую ткань. Экскурсии проходят на русском и эстонском; идею «двойного посещения» музей даже рекомендует тем, кто осваивает эстонский язык: сначала знакомство на родном, затем — повтор на эстонском для расширения словарного запаса.
Практический штрих почти невесом, но важен: в этот же день билет дает право осмотреть всю экспозицию галереи; места ограничены (до десяти человек), а продолжительность тура — около часа. Так просто и без пафоса музей возвращает людей в зал, где керамический «котик» оказывается подголовником, а бисквитный фарфор — рассказчиком народных историй, и где действительно полезно не спешить.
Ремонт не стал «видимой сенсацией» — стены и залы остались теми же, — но именно эта «невидимость» делает его ценным. Безопасная электрика, новые санузлы, разумная организация входной зоны и честное желание не терять содержание ради формы — это та база, на которой музей готовит следующие шаги. В зале макета обещают новую навигацию; «Комната икон» уже дала импульс исследовательским совместным проектам; в «Уголке парка» предметы продолжают «выплывать» из тени в свет — и каждый из них достоин отдельной истории. «У нас — та самая роскошь, которая всем кажется чуждой “музейности”: время. Но в реальности темп работы огромен, — улыбается Анне Рауд. — Мы открылись, и теперь самое интересное — заново научиться смотреть».
