Продолжение. Начало здесь.
Ужин с Николаем Константиновичем Печковским
Так вот, в конце 42-го года перед Новым годом пришел к нам Эрих Юрьевич и сообщил, что привезет через пару дней певца Николая Константиновича Печковского, который даст концерт для немецких солдат и их начальства. Для меня это известие прозвучало как гром среди ясного неба. Печковский – кумир русского оперного театра будет в Усть-Нарове. Я знала из газеты, что Печковский живет в Гатчине. Выходила во Пскове русская газета (забыла сейчас ее название). Разносчик газет, наш знакомый, разнося газеты, оставлял эту на час, чтобы мы могли ее просмотреть. Она была заполнена именами людей, искавших своих близких. Однажды я прочла обращение к Печковскому. Его просили откликнуться. В этой же газете я прочла отрывок из стихотворения Симонова «Жди меня» без указания имени автора.
В передовой статье автор громил немцев, сомневающихся в том, что в безбрежной России удастся сохранить – восклицал автор, – в чистоте арийскую расу. «Нет! На политой кровью немецких солдат земле должна пышным цветом расцвести чистая немецкая нация. Славяне же будут только слугами и никакого другого соприкосновения с ними не будет».
В другой статье автор возмущался добрым отношением к русским, пригнанным на работу в Германию. «Только как к рабам, только как к рабам следует к ним относиться!» – патетически восклицал автор.
В третьей статье, которая сохранилась у меня в памяти, было негодование автора тупостью некоторых немецких служащих. Автор статьи наблюдал такую сценку на вокзале. Толпа немцев рвется в переполненные вагоны. Не попав в вагон, люди кидаются к пустому вагону, на котором висит объявление «Fur Polen». И вот проводник, верный служака, отгоняет немцев.
«Этот идиот, – восклицает автор, – вместо того, чтобы выгнать из вагона поляков, отгоняет немцев!». (Вместе ехать немцу с поляком – это уронить свое арийское достоинство). В результате поляки едут в полупустом вагоне, а немцы остаются на вокзале…
Прочитав эти статьи, я не поверила, что это читают немцы – потомки Гёте, Шиллера и Гейне. Той Германии, из которой юный Ленский привез «учености плоды».
Я читала это как анекдот, увы, реальный, построенный на жестокости.
Эрих Юрьевич обещал нам дать контрамарки на концерт. За день до концерта он принес нам билеты, и тут у меня мелькнула шальная мысль – пригласить Печковского после концерта к нам поужинать. Зейлер обещал передать приглашение. Муж с сомнением посмотрел на меня и произнес: «Пригласить-то ты пригласила, а подумала ли о том, чем ты будешь его угощать?». Тут я смутилась, но подсознательно, когда я произнесла слово «пригласите», у меня была какая-то мысль об этом.
Дело в том, что братья моего мужа были огородниками и снабжали нас овощами. Рыбаки, которых муж лечил в течение зимы, когда начинался лов рыбы, приносили нам ее в изобилии. Лечение было платным, но деньгами они не расплачивались, так как знали, что они не имеют ценности. Немцами были выпущены денежные бумажные знаки специально для Прибалтики. На них можно было выкупить только паек. Зарплату получали этими же денежными знаками. Паек был скудным, хлеб, мясо к праздникам. Я особенно страдала от отсутствия сахара. Провизор снабжал нас растительным маслом. Голодать мы не голодали, были овощи, рыба, ягоды (брусника, клюква – зимой, а летом – малина и земляника).
Выдавали нам и мыло, целый большой кулек небольших беленьких ровных кусочков вещества, которые плавали по воде. Они пенились, но не отмывали. Потом, позднее, уже в Kutte-Joud, куда мы попали, когда муж принес с эстонского хутора кусок домашнего хозяйственного мыла, я расплакалась. Запах его мне показался лучше аромата французских духов.
Итак, для встречи Печковского у меня созрел план меню. Салат из овощей, килька, маринованные огурчики и помидоры и, конечно, горячий отварной картофель.
Но главным блюдом должен был быть мясной пирог. К Рождеству нам выдали килограмм говядины. Был кусок отварного мяса и бульон. Но… было очень мало муки. И все же я ухитрилась раскатать его очень тонко, правда, хватило только на полпротивня, но зато начинка была хорошая, сочная, с жареным луком и немного приперченная.
Итак, стол был готов. В день концерта Зейлер принес нам сообщение, что Печковский принимает приглашение, но с оговоркой, что придет вместе с немцем-шофером, так как не знает, какую роль выполняет приставленный к нему немец.
В назначенный час мы отправились на концерт. Маленький зал общества трезвости был переполнен солдатами, не всем хватало места. В первых рядах сидело их начальство: плотные, упитанные, они сидели, широко расставив ноги.
Открылся занавес. На сцене слева стояло довольно потрепанное пианино, за ним сидела красивая молодая женщина в черном. Вышел на сцену Печковский, это был высокий стройный мужчина, на нем был смокинг. Аккомпаниаторша начала вступление, вела она себя очень фривольно, поглядывая на первые ряды.
Печковский запел… Звук его голоса уходил как в вату в эту плотную массу человеческих тел.
Я не помню, что он пел, пел классические вещи, но чувство горечи переполняло меня, и на глаза наварачивались слезы.
После окончания концерта мы поспешили домой. Наконец, раздался звонок и я пошла в переднюю. Вошли четверо, но все мое внимание привлек человек в шубе с собольим воротником и шапке из того же меха. Я вспомнила портрет Шаляпина, написанный Репиным. И сразу попала под обаяние его личности. Все талантливые люди, да еще пережившие славу и поклонение тысяч людей, как бы пронизаны этой человеческой энергией и начинают излучать ее сами. Их окружает аура обаяния. Я сразу забыла всю горечь разочарования концертом. За столом нас было шестеро. Все с явным аппетитом ели горячую разварную картошку, салаты, грибочки, но никто не прикоснулся к пирогу. Никто, кроме Печковского. Я оценила эту деликатность гостей. Видя размеры пирога, все предоставили насладиться им Печковскому, а он поедал его с явным наслаждением. Я же с умилением смотрела, как он ест мой пирог.
Я рассказала ему, что прочла в газете просьбу откликнуться. Печковский побледнел и рассказал, что как-то ночью явились к нему люди с предложением провести его через линию фронта. Но он, боясь провокации, отказался. «Я голодал,– продолжал он, – но не пошел к немцам. Это они пришли ко мне с просьбой дать концерт. А мог бы это не сделать», – продолжал он. Когда Риббентроп перед войной был в Москве, то посетил Большой театр, где шла тогда опера «Риголетто», а Печковский пел арию герцога. После спектакля Риббентроп прислал ему визитную карточку со словами: «Рад буду услышать Вас в Берлине».
Время прошло удивительно быстро, и, прощаясь с ним в передней, я уже знала, что вижу этого человека в последний раз, и было грустно. Потом я следила за его судьбой по газетным статьям. Знала, что он живет в Риге, встречается, дружит с тенором Дмитрием Смирновым, эмигрировавшим когда-то из России. Однажды прочла в газете о параде власовцев в Пскове. Печковский пел там на концерте. Это выступление стало для него роковым и привело его впоследствии в лагерь заключенных. Не знаю, как долго он находился там. Как-то в конце шестидесятых годов в Ленинграде я, выходя из метро, увидела афишу, на которой крупными буквами было напечатано имя «Н.К. ПЕЧКОВСКИЙ». Но больше мне это имя не привелось услышать. Голос пропал, и звезда его закатилась.
(Продолжение следует)
